Густав Борг давно не видел дочерей. Когда-то его имя гремело в театральных кругах, но потом он исчез. Теперь он вернулся — не для того, чтобы просить прощения. В руках у него лежала папка с текстом пьесы.
Старшей дочери, Норе, он предложил главную роль. Она слушала молча, глядя в окно на старый сад. Нора играла в провинциальном театре, знала каждую трещинку на сцене. Но она покачала головой. Отказалась тихо, без объяснений.
Тогда роль отдали другой. Пригласили актрису из Голливуда, чьё лицо мелькало на экранах. Съёмки решено было проводить здесь, в этом доме. Стены помнили слишком многое: детский смех, ссоры, тишину после ухода отца.
Комнаты постепенно заполнялись аппаратурой. В углу гостиной установили софиты. Камера медленно проплывала по коридорам, ловя отсветы прошлого. Агнес, младшая, иногда задерживалась на площадке. Смотрела, как гримируют приезжую звезду.
Вечерами, когда группа расходилась, в доме оставались только они. Трое. Разговор возникал не сразу. Сначала просто сидели на кухне. Кипятили чайник. Вспоминали странные мелочи — как пахли старые книги в кабинете, как скрипела третья ступенька лестницы.
Густав больше не говорил о пьесе. Вместо этого он спрашивал, почему Нора выбрала именно эту роль пять лет назад. Слушал рассказ Агнес о её картинах, которые пылились на чердаке. Дом работал как машина времени. Каждый уголок будил забытые истории.
Они не обнимались примирительно. Не произносили громких слов. Но теперь, за ужином, Нора могла передать ему соль, не глядя в тарелку. Агнес иногда смеялась над его старыми анекдотами. Это было похоже на осторожную сборку разбитой вазы — медленно, фрагмент за фрагментом.
Съёмочная группа уезжала через месяц. Дом снова стал просто домом. Тихим, немного опустевшим после шума. Но в воздухе осталось что-то новое — не готовая гармония, а возможность. Возможность слышать то, что годами заглушалось обидой.
